Главная / Великие облики / Вечные имена греческой философии: Пифагор, Сократ, Платон, Аристотель

ВЕЧНЫЕ ИМЕНА ГРЕЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ:
ПИФАГОР, СОКРАТ, ПЛАТОН, АРИСТОТЕЛЬ

Этот очерк мы решили посвятить тем, чья жизнь и деятельность из века в век утверждает главенствующую роль идей, их незримую власть над миром — как благую, так и разрушительную. Сейчас речь пойдет лишь о власти благой, о тех семенах европейской культуры и жизни, которые были заложены великими греческими философами.

Писать о них и легко, и трудно. Кажется, что все уже сказано, и все же к их обликам и идеям люди обращаются уже третью тысячу лет. И облики эти продолжают волновать и вдохновлять, а идеи — поражать своей верностью и актуальностью. Не случайно снова и снова пишутся книги, со страниц которых они встают как живые — гораздо более живые по масштабу их непреходящего влияния, чем многие реально живущие.

И «золотой век Перикла» конечно же не был случайной вспышкой среди исторического мрака. Перикл и его окружение взросли на почве греческой мудрости, которую они смогли впитать, воспринять, а потом блестяще воплотить в жизнь и передать следующим поколениям. Среди носителей этой мудрости одним из первых следует назвать Пифагора.

Пифагор

Пожалуй, не было философа, до такой степени овеянного легендами. Хотя он жил всего за век до Сократа и Платона, но насколько реалистичны их фигуры в воспоминаниях учеников и последователей, друзей и противников, — настолько же фантастической подчас предстает перед нами личность Пифагора . С оттенком восторженного изумления и благоговения отзываются о нем современники. Это послужило причиной некоторого недоверия и недостаточного внимания к его жизни и учению со стороны позднейших исследователей (хотя здесь, конечно, сыграл роль и глубокий, трудно постигаемый эзотеризм его философии).

Но легенды не создаются о людях, которые того не заслуживают. Легенды эти, без всякого сомнения, свидетельствуют и о том неизгладимом впечатлении, которое Пифагор производил на людей, и о масштабе его реальных дел и свершений.

Сведения о его биографии довольно разноречивы. Родителями Пифагора некоторые источники называют Мнесарха, камнереза, родом самосца; другие — Мармака, который также жил на острове Самосе, в Греции. Мы пройдем мимо его детства и юности, воспитания и образования, которые, судя по всему, были такими же, как у всех греческих юношей того времени. Но, достигнув возраста эфеба — юноши 18-20 лет, призывавшегося на военную службу, Пифагор покинул Самос. Причиной было нежелание подчиняться установившейся на Самосе тирании в результате восстания Поликрата. За этой внешней причиной лежала более глубокая: Пифагор почувствовал себя созревшим для того, чтобы посвятить свою жизнь познанию тайн бытия.

«Юный, но жаждущий знания, — пишет Диоген Лаэртий, — он покинул отечество для посвящения во все таинства, как эллинские, так и варварские»[1]. По некоторым источникам, он учился у самого Фалеса, одного из семи мудрецов, которые, как считается, положили начало греческой философии. Стареющий Фалес «…передал ему, сколько мог, знаний и ценных советов, среди которых было несколько, особо ценимых Пифагором:

— дорожить временем,

— воздерживаться от питья вина и мясоедения, избегать переедания, быть умеренным в употреблении слишком приятных на вкус и изысканных блюд;

— поддерживать короткий сон и бодрость, незамутненность души, безукоризненное здоровье и крепость тела;

— отплыть в Египет и обязательно пообщаться со жрецами этой страны»[2].

Пифагор с точностью исполнил все эти советы. Он не просто побывал, но долго жил в Египте, а также и в других странах, и перенял, как пишут, в совершенстве все знания, которые ему смогли передать. Вернулся он на Самос только в 46 лет. «Так, пройдя долгий путь скитаний и странствий, Пифагор вернулся к эллинам. Узнанный некоторыми из старшего поколения, давно считавшими его пропавшим, и вызвав не меньшее удивление своей статной красотой и мудростью»[3].

Очень быстро он завоевал всеобщее уважение и признание. Он не только начал обучать юношество, но по поручению самосцев занялся усовершенствованием их законов (для чего, в частности, побывал на Крите и изучил его законодательство). «Пифагор расчертил и обустроил место для обсуждений, называемое “пифагоров полукруг”, где собирались всенародно для обсуждения общественных дел. Впоследствии по его подобию повсюду стали строить театры… Он в совершенстве овладел наукой о небесных явлениях и подкрепил ее всеми необходимыми арифметическими и геометрическими расчетами»[4].

Но через некоторое время появилась угроза возвращения к власти на Самосе братьев тирана Поликрата. Пифагор снова покидает Самос и отправляется на Кротон, в Италию.

На италийцев, как и на самосцев, он произвел огромное впечатление. «…Дивно одаренный судьбою и природою: с виду он был величав и благороден, а красота и обаяние были у него и в голосе, и в обхождении, и во всем»[5]. На его публичные беседы стекались тысячи людей, но опять, как и на Самосе, Пифагор не ограничился ролью философа и учителя. «Поселившись здесь, — пишет Порфирий (выдающийся неоплатоник, 232-301 гг.), — он увидел , что города Италии и Сицилии находятся в рабстве друг у друга… и вернул им вольность, поселив в них помышления о свободе через своих учеников, которые были в каждом городе. Так он освободил Кротон, Сибарис, Катанию, Регий, Гимеру… и другие города, и некоторым, издавна терзаемым распрями с соседями, даже дал законы»[6]. Диоген Лаэртий отмечает, что Пифагор «…достиг у них великого почета вместе со своими учениками, числом до трехсот, которые вели государственные дела так отменно, что поистине это была аристократия, что значит “владычество лучших”»[7].

На этот знаменательный факт мало кто из историков обращает внимание. Еще до Перикла (и, несомненно, оказав этим влияние на него) Пифагор на практике продемонстрировал то, чем должна быть власть и какими не только должны, но и могут быть правители. Высота его личности была такова, что, как уже сказано, вызывала не просто уважение, но восторг и даже некоторый страх. Не только со стороны познаний он был «вне конкуренции», но и его моральные качества поражали людей. «Для всех, и для многих, и для немногих, было у него на устах правило: беги от всякой хитрости, отсекай огнем, железом и любым орудием от тела — болезнь, от души — невежество, от утробы — роскошество, от города — смуту, от семьи — ссору, от всего, что есть, — неумеренность»[8]. Трудно лаконичнее и яснее выразить самую суть жизненной мудрости.

Абсолютная твердость духа, безукоризненное выполнение долга, строгость к себе и в то же время — живое сострадание к людям и помощь им, удивительная преданность друзьям отличали Пифагора. «…Друзей он любил безмерно; это он сказал, что у друзей все общее и что друг — это второй я»[9]. Вообще, Пифагор здесь, как говорится, намного опережает свое время и предвосхищает заповедь Христа о любви к ближнему. При этом он превосходит даже своих гениальных соотечественников-философов, живших позднее, в утверждении любви как основы бытия — не просто справедливости и не спокойного благожелательства, а именно любви — то есть активного, преобразующего и творящего чувства, высшего выражения человеческого духа.

Более того, он утверждал любовь не только к людям, но и вообще ко всему живому. Не случайно же из своих путешествий он вынес глубокую убежденность в безусловной ценности любой жизни (которая была в высшей мере свойственна, например, индийской культуре). Это, конечно, поражало греков, для которых ценность даже человеческой жизни была еще весьма условна. Но насколько же современны эти пифагоровские убеждения сейчас, когда после веков механицистского восприятия природы (вспомним Декарта, считавшего животных «живыми машинами»!) и потребительского к ней отношения — мы, наконец, как блудные сыны, возвращаемся к знаниям и убеждениям далеких предков! «Экологическая этика», «глубинная экология», «биоцентризм» — все эти современные понятия по сути лишь только новые наименования для истин, известных с незапамятных времен, которые несли в наш мир мудрецы прошлого, и среди них — Пифагор.

О его способностях и познаниях также ходили легенды, многие из которых, безусловно, основаны на реальных фактах. «Рассказывают также, — пишет Порфирий, — как он безошибочно предсказывал землетрясения, быстро останавливал повальные болезни, отвращал ураганы и градобития… А песнями, напевами и лирной игрой он унимал недуги душевные и телесные; этому он научил и своих друзей»[10]. Опять же можно сказать, что он опередил время на тысячелетия, фактически предвосхитив современные исследования о воздействии различных музыкальных ритмов на психосоматику человека. Что же касается его других знаний и достижений, то А.К. Шапошников резюмирует их так:

«…Вклад Пифагора и его школы в мировую культуру огромный и поистине основополагающий.

Совершенно забыты даже антиковедами достижения школы Пифагора, фундаментальные для развития всей античной цивилизации: создание системы начального, среднего и высшего образования; детальная разработка содержания и объема учебного материала семи наук (грамматики , риторики, поэтики, арифметики, геометрии, астрономии и музыки); основание и руководство первой философской школой, давшей Элладе целую плеяду блестящих деятелей во многих областях науки, религии, искусства, политики, права, этики; огромный вклад Пифагора в развитие физики твердого тела, астрономии и оптики; проектирование первых зданий амфитеатра и театра; первый опыт организации цивильного тайного мужского союза; разработка теории реализация на практике государственного управления полисом; революционное реформирование традиционной греческой религии и богослужения… и многое, многое другое. Именно в пифагорейском учении сокрыты корни Академии и Ликея, римских гражданских доблестей и раннехристианской апологетики и экзегезы»[11].

Мы к этому добавим, что так называемая мистика числа у пифагорейцев (наиболее известная часть его учения) также имела под собой глубокую основу, скрытую в течение многих веков за непривычной нам терминологией. Эта основа только сейчас начинает осознаваться в исследованиях по теории гармонии, симметрии, золотого сечения (открытого, кстати, одним из учеников Пифагора) и других, воистину, «магических» числовых и структурных пропорций и закономерностей, которые, как мы начинаем все более понимать, действительно лежат в основе мироздания.

Что же касается влияния Пифагора на дальнейшее развитие греческой философии, то оно было очень велико. Как пишут А.Ф. Лосев и А.А. Тахо-Годи в своей книге о Платоне, доктрина пифагорейцев и после смерти основателя «…обладала огромной известностью и притягательностью… Строгий образ жизни пифагорейцев, их созерцательная философия, благожелательность к человеку и стремление делать добро, оказать помощь привлекали к ним многих людей… Во времена Платона пифагорейцы уже были не столько политиками, сколько учеными — астрономами, механиками, математиками, особенно геометрами и музыкантами-акустиками. Многие из них пользовались большим личным авторитетом благодаря своей ученой славе и строгому нравственному облику. К ним прислушивались властители и даже искали их расположения. Философы-пифагорейцы почитались великими мудрецами, хранителями глубоких тайн, и престиж государственного деятеля неимоверно возрастал, если он или сам занимался философией, или покровительствовал ей. Понятно, почему Платон не мог миновать Тарента, города, в котором жил и философствовал знаменитый [пифагореец] Архит… Его математические занятия были связаны с изысканиями в области механики и музыки. Он первый представил движение машин в геометрических чертежах и делал акустические опыты. Еще удивительнее были военные таланты Архита, который выполнял не раз обязанности стратега. И в первый же раз, когда Архита отстранили от должности, тарентийцы потерпели поражение. Это о Филолае и Архите писал через несколько сот лет знаменитый римский архитектор и ученый-механик Витрувий: “Природа наделила их столь острым и тонким умом и столь богатой памятью, что они в состоянии были в совершенстве знать геометрию, астрономию, музыку и прочие науки”»[12]. Дружба пифагорейцев и Платона, — подчеркивают авторы, — оказалась очень плодотворной для последнего.

Пифагор погиб, согласно легенде, в результате поджога дома, где он собирался с учениками, богатым кротонским гражданином Килоном. Килон, как пишет Порфирий, «обладал нравом тяжелым и властным», и когда он «пришел к Пифагору, похваляясь и притязая стать его другом », то Пифагор, поняв его суть, не стал с ним сближаться, тем самым нажив себе врага. В пожаре погибли все ученики, кроме двоих, Архита и Лисида . Некоторые передают легенду о том, что Пифагор отказался бежать, так как надо было пересечь бобовое поле (он связывал с бобами, как бы мы сейчас сказали, определенные суеверия), но, по другим источникам, он или просто не смог выбраться из дома, или затосковал и умер, оставшись без близких друзей-учеников. По другим источникам, именно Пифагору удалось спастись и продолжить деятельность, хотя и не с таким размахом и успехом.

Как бы то ни было, но личность Пифагора, судя по всему, была ярчайшим и поразительным воплощением греческой калокагатии, то есть прекрасного человека, совершенного и телом, и духом, и умом. Неудивительно, что он на века и тысячелетия остался в памяти людей. Идеи же Пифагора не только продолжают жить, но, может быть, только сейчас начинают обнаруживать свою глубину.

Сократ и Платон

Эти две фигуры в истории философии, да и вообще в истории, неразрывно связаны. Хотя сведения о Сократе, который, как известно, сам ничего не писал, дошли до нас из самых разнообразных источников, точнее, от разных людей, — это и знаменитый комедиограф Аристофан, и многочисленные ученики Сократа (прежде всего, историк и философ Ксенофонт), многие из которых позднее основали собственные школы, — но среди них, безусловно, первое место занимает гениальный Платон, сделавший учителя центральной фигурой своих философских диалогов.

Образ Сократа не переставал волновать людей. «Почти 23 века промчалось с того момента, когда в тюремной келье, чуть-чуть озаренной догорающими лучами солнца, скончался афинский мудрец, ясный и спокойный, как летний вечер. Человечество с тех пор успело пройти длинный и тернистый путь, полный борьбы и увлечений, горя и радостей, поражений и торжества. Народы приходили и уходили, государства слагались и разрушались, и новые идеалы и новые интересы сменялись как в калейдоскопе… Но ни эта бесконечная смена событий, ни даже вся длинная вереница великих мыслителей и поэтов, ученых и художников, общественных деятелей и моралистов, царивших над умами целых поколений, не могли ни на минуту заслонить от взоров человечества удивительный образ Сократа»[13].

В чем же кроется привлекательность этой личности, светящей нам поверх исторических эпох и всех национальных различий? И почему, с другой стороны, душам болезненным или духовно надломленным, типа Фридриха Ницше или французского постмодерниста ХХ века Жиля Делеза, так ненавистны образ и дело Сократа? Почему мысль потомков постоянно возвращается к этому удивительному греку, не оставившему для них ни единой написанной строчки и, казалось бы, вовсе и не заботящемуся о том, что скажут о нем после его смерти?

Начнем с напоминания краткой биографии философа.

Сократ родился около 469 г. до н.э. Отцом его был каменотес Софрониск, а матерью — Фенарета, повивальная бабка. Уже в пожилом возрасте Сократ женился на некоей Ксантиппе, которая родила ему троих детей. В молодости Сократ работал вместе со своим отцом, а когда ему было около двадцати пяти лет, отправился учиться к софисту Продику Косскому. В это же время он познакомился и с Аспазией, супругой Перикла; причем впоследствии Сократ вспоминал, как учился у нее риторике и даже «за свою забывчивость едва ли не получал от нее оплеухи…» Увлечение риторикой было неразрывно у Сократа с занятиями музыкой, которой его обучали Дамон, наставник Перикла, и Коннон. А музыка, в свою очередь, вела к математике и астрономии. Сократ брал уроки у Феодора из Кирены, ученого геометра, астронома и музыканта.

Метод беседы, основанный на вопросах и ответах, так называемая диалектика, столкнул Сократа с удивительной женщиной Диотимой, жрицей и пророчицей, которая, по преданию, даже отсрочила на десять лет нашествие чумы в Афинах. Эта образованнейшая женщина поразила Сократа гибкостью ума и тончайшей логикой»[14]. Есть также сведения, что Сократ слушал Архелая, ученика знаменитого Анаксагора. Так что, хотя любимым изречением Сократа было, как известно, «Я знаю только то, что ничего не знаю», но его жизнь показывает, что подобного рода незнание (или «ученое незнание», по выражению великого философа эпохи Возрождения Николая Кузанского, о котором речь впереди) является плодом именно больших знаний и их глубокого осмысления.

Сократ не уклонялся ни от одной из своих обязанностей гражданина. Например, в Пелопоннесскую войну он участвовал в осаде Потидеи (432-429 гг.), где спас жизнь Алкивиаду, а также и в других сражениях. Платон вспоминает, что однажды Сократ настолько погрузился в размышления, что в лагере под Потидеей простоял неподвижно на одном месте целый день и всю ночь. «Но вот однажды произошел случай, изменивший дотоле размеренное течение жизни философа. Херефонт, один из ближайших и пылких друзей Сократа, отправился в священный город Дельфы к оракулу Аполлона и вопросил бога, есть ли на свете кто-нибудь мудрее Сократа. Ответ пифии толкуют по-разному. Или пифия изрекла , что никого нет мудрее Сократа, или же она сказала: “Софокл мудр, Еврипид мудрее, Сократ же — мудрейший из всех людей”»[15]. Это глубоко подействовало на Сократа, и он решил, что его долг — учить людей истине. К тому времени ему было около сорока лет.

К его идеям мы обратимся позже, но показательно то воздействие, которое он производил на людей, его необычайная притягательность для всех думающих и ищущих натур. «Вокруг Сократа всегда были друзья, участники его бесед, молодежь и старики… Сократ был задирист, остроумен, беспокоен, насмешлив и не считался с положением, богатством, связями и общественной значимостью своих собеседников… Аристофан в комедии «Облака», поставленной в 423 году, изобразил Сократа в виде забавного персонажа, главы некоей подозрительной школы софистов «мыслильни», обманщика и выдумщика, изобретателя новой религии и новых богов, какими здесь являются облака. Эта безжалостная пародия Аристофана до некоторой степени отражала неясные слухи, бродившие среди необразованных и жадных до новостей афинских обывателей. Но вместе с тем пародия свидетельствовала о славе Сократа и его широкой известности. Попасть в комедию знаменитого Аристофана, на подмостки театра, мог только очень популярный человек, обладавший огромным влиянием на людей… У него были друзья в разных концах Греции, в Фессалии, Фивах, Мегаре, Элиде. Эвклид из Мегары во время войны пробирался в Афины по ночам, чтобы послушать Сократа. Федон из Элиды, попавший в плен и обращенный в рабство, был выкуплен при содействии Сократа и стал его ближайшим учеником. Иные, как Херефонт, Аполлодор, Антисфен, Аристодем или Гермоген, были восторженными поклонниками Сократа, готовыми ради него бросить все блага жизни… С Сократом искали дружбы заносчивые аристократы… а македонский царь Архелай пригласил Сократа к своему двору, на что получил отказ»[16].

В 431 году началась длительная и роковая для Афин Пелопоннесская война со Спартой, которая завершилась, как известно, поражением Афин в 404 году до н.э. Золотой век закончился, «демократия утеряла свои позиции в связи с деятельностью Алкивиада и так называемого олигархического совета Четырехсот. Пересматривали конституцию, урезывали исконные свободы. И хотя демократия восстановилась в 410 году, но злоупотребление властью вождями отдельных партий, демагогами, вызвало большое недовольство в народе»[17]. Все это позже сыграло свою роль в жизни Сократа и Платона. Но в этот же период, в 408 году, произошла их встреча, которая стала поворотной в судьбе молодого Платона. Отвлечемся теперь на время от Сократа и перейдем к его ученику.

* * *

Днем рождения Платона античная традиция считала 7 таргелия (21 мая) в 428-427 гг. до н.э. Это праздник рождения бога Аполлона на острове Делосе. Родители Платона вели свое происхождение от Солона, знаменитого государственного деятеля Афин, и его родича Дропида. Платон вырос в знатной аристократической семье, активно участвующей в государственных делах. Он получил прекрасное воспитание, «…которое соответствовало представлениям классической античности о совершенном, идеальном человеке, так называемой калокагатии… Достигнуть такой “калокагатийности” можно было упражнениями, образованием и воспитанием с малых лет»[18]. Платон в юности занимался живописью, сочинял стихи и трагедии и даже участвовал в качестве борца в Истмийских общегреческих играх, получив там награду. Но все увлечения были заброшены, когда молодой Платон встретился с Сократом.

С этой встречей связано предание о том, что Сократ увидел во сне лебедя, который вспорхнул с его колен с дивным криком. Считалось, что лебедь — птица, посвященная Аполлону, поэтому сон Сократа истолковывался как приход великого ученика — Платона. До этого Платон занимался философией у Кратила, «доведшего до крайности учение Гераклита о текучести всего сущего и пришедшего к выводу о недостоверности и относительности знания вообще. Сократ дал Платону то, чего ему так не хватало: твердую веру в существование истины и высших ценностей жизни, которые познаются через приобщение к благу и красоте трудным путем внутреннего совершенствования [выд. нами — авт.]»[19].

Но к тому времени для философов золотой век также закончился. Времена были трудными. «Правители города пытались восстановить былой порядок и строгое следование законам, обращаясь к религиозному чувству и древним обычаям, но в погоне за сильной властью одновременно сами же нарушали демократические традиции. Так Сократ оказался замешанным в трагической истории, произошедшей с афинскими стратегами в 406 году, после сражения при Аргинузских островах. Афинский флот во главе с десятью стратегами одержал блестящую победу над пелопоннессцами. Однако афиняне не успели из-за поднявшейся бури похоронить своих погибших воинов. Боясь кары, на родину вернулись только шесть стратегов, остальные бежали. Вернувшиеся были сначала награждены за победу, а затем их обвинили как нарушителей отечественных религиозных обычаев»[20], причем власти Афин устроили поспешный суд без разбирательства. В день суда Сократ был в числе пританов (участников сессии) и категорически воспротивился подобному суду, потребовав детального разбирательства дела. Тогда власти отложили заседание на другой день, с другими членами сессии; стратегов все же приговорили к казни, а сам Сократ едва избежал преследований правящей партии. Позднее, когда его бывший ученик Критий в 404 году возглавил государственный переворот афинской олигархии («Тридцати тиранов»), Сократ снова столкнулся с судебной несправедливостью и снова активно выступил против нее, сам едва избежав казни тиранов (власть Тридцати продержалась лишь около года). Но, как говорится, тучи уже сгущались над его головой.

В 399 году на Сократа был подан донос, составленный безвестным поэтом Мелетом, богачом-кожевником Анитом и оратором Ликоном. Он обвинялся в том, что «…не признает богов, которых признает город, и вводит других, новых богов. Обвиняется он и в развращении молодежи. Требуемое наказание — смерть»[21].

Сократ отказался от речи, подготовленной для него знаменитым судебным оратором Лисием, и решил защищаться сам. Время речи было строго ограничено. Сократ держался с достоинством и не искал снисхождения, ссылаясь на свой возраст, семью, бедность. Это раздражало присяжных. «По свидетельству Платона, за оправдание Сократа был подан 221 голос, а против — 280 голосов… Мелет в своем письменном обвинении потребовал для Сократа смерти. Но опять-таки по афинским законам обвиняемый имел право, в свою очередь, предложить себе наказание. И Сократ со свойственной ему иронией предлагает для себя, как для старика, много сил отдавшего на воспитание афинских граждан, пожизненный обед на общественный счет в Пританее, который предназначался атлетам, заслужившим награду на олимпийских играх. Присяжные негодуют на эту насмешку… А Сократ продолжает. Он готов заплатить штраф в 1 мину, а ведь все имущество его оценивается в 5 мин. Но друзья… велят ему назначить штраф в 30 мин , чтобы ублажить присяжных, и берут на себя поручительство»[22]. Суд не удовольствовался штрафом, и присяжные, оскорбленные непокорством и иронией Сократа, выносят смертный приговор.

«Сократ был спокоен. Он сказал, что природа с самого рождения обрекла его, как и всех людей, на смерть. А смерть есть благо, ибо она дает ему возможность или стать ничем и ничего не чувствовать, или, если верить в загробную жизнь, встретиться со славными мудрецами и героями прошлого. “Уже пора идти отсюда, закончил он, — мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а что из этого лучше, никому не ведомо, кроме бога”»[23].

По решению суда Сократа препроводили в тюрьму; причем приговор не могли привести в исполнение еще целый месяц, так как на остров Делос, родину бога Аполлона был послан корабль с ежегодным священным посольством, который еще не вернулся. В это время казнить было запрещено. Критон и другие друзья убеждали Сократа бежать, тем более что тюремщики были не очень усердны в охране, видимо, чувствуя несправедливость приговора. Но Сократ категорически отказался[24].

Последние часы Сократ провел с учениками, беседуя о смерти и будущей жизни. Когда принесли чашу с цикутой, Сократ спокойно выпил ее и стал ходить по комнате, как предписывалось, пока не отяжелеют ноги. «Вокруг рыдали друзья… а Сократ еще пристыдил их. Умирать надлежит в благоговейном молчании»[25]. И когда холод подобрался к сердцу, Сократ произнес: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте». «Непременно, — отозвался Критон. — Не хочешь ли еще что-нибудь сказать?» Но Сократ уже умер. «Жертвоприношение петуха сыну Аполлона Асклепию, богу врачевания, обычно полагалось за выздоровление. Сократ же имел в виду выздоровление своей души и ее освобождение от бренного тела»[26].

* * *

Вернемся теперь к вопросу: в чем же тайна удивительной притягательности и личности, и идей Сократа?

Прежде всего, заметим, что именно сам Сократ и привлек впервые внимание людей к этой тайне — к тайне человека. И не случайно его любимыми афоризмами были: «Познай самого себя» и «Я знаю, что ничего не знаю».

Существует их простая наглядная иллюстрация. Нарисуем на листке бумаги круг. Представим, что это наш объем знаний, который мы, конечно , можем сколь угодно расширять. Круг будет увеличиваться — до бесконечности! — но за его пределами все равно остается бесконечность. Поэтому истинный мудрец ясно осознает и бесконечность познания, но и беспредельность собственного познающего Я. Заслуга Сократа состояла в том, что он открывает для философии и науки самого человека, как бесконечного и многомерного Микрокосма, соразмерного бесконечности и многомерности Космоса. Именно с Сократа начинается антропология как особая сфера исследования человеком самого себя. Благодаря ему самопознание человека в европейской культурной традиции становится не менее значимым — и не менее захватывающим! — чем познание внешнего мира.

Однако Сократ не был бы Сократом, если бы философская глубина и загадочность (даже мистичность) не сочетались в его облике с необыкновенной простотой. Сначала даже не очень понятно, чем привлекает Сократ изысканную афинскую публику, особенно молодежь, так привязанную к роскоши и к чувственным удовольствиям, к публичным зрелищам и к традициям умозрительного философствования о природе. Он и внешне непривлекателен, и одет плохо, и жена его Ксантиппа — воплощение женской сварливости. Да и сам над собой Сократ всегда готов иронизировать: и над своими слабостями и старческими немощами, и над неполнотой собственных познаний. Но почему тогда к нему идут и идут ученики, почему целые вечера просиживают у ног учителя, внимательно вслушиваясь в его долгие и, казалось бы, скучные диалоги с кем-то из их круга или, наоборот, из признанных философов, типа знаменитого софиста Протагора? Почему они терпят его иронию, подчас довольно едкую? И почему, наконец, так злобствуют его враги, не гнушаясь ни мелкими пакостями, ни откровенной клеветой?

Во-первых, Сократ привлекает одних и устрашает других своей предельной открытостью и искренностью, без которых невозможна истинная мудрость. Он встречает любого человека без предрассудков и предвзятости. Ему интересно с людьми. Он умеет их слушать и понимать, в каждом находя нечто, достойное внимания и углубленного собеседования. Потому и людям, искренне желающим познать нечто в самих себе и в окружающих, всегда нелегко — но и интересно с Сократом! Они уходят от него иными, изменившимися, но и сам Сократ уходит от них обогащенным. Здесь два сосуда, пусть и неравного объема, соприкоснувшись, обмениваются своим глубинным содержимым, равно значимым для них обоих.

Даже ироничность и жесткость сократовских диалогов (особенно если собеседник агрессивен и упорен в своем невежестве) оказывается благодатной. Ведь таким образом Сократ разрушает скорлупу, которой окружило себя человеческое Я. «На первый взгляд Сократ может показаться холодным и бесчувственным — подобно стальной машине, — мыслителем, проламывающим себе путь, не останавливаясь ни перед какими соображениями практического или сентиментального характера… Собеседник был для него, прежде всего, больной пациент, которого надлежит вылечить во что бы то ни стало — даже вопреки его нежеланию»[27]. Он шлифует аргументы, чтобы уметь достучаться до каждой закуклившейся в своей скорлупе души. Иронизируя над самоуверенным глупцом, а подчас и едко высмеивая его, Сократ выводит его душу к солнцу истины из пещеры самости и мирских предрассудков. Он любит человека, даже если тот заставляет его быть суровым. Умение щедро открываться другому и избавляться от коросты предрассудков — вот первый урок мудрости, который дает Сократ афинянам. «Без сомнения, он многих оттолкнул и сделал врагами, но те, которые имели мужество постоять под его безжалостным ножом до конца, привязывались к нему, как к своему благодетелю, даровавшему им вторую и лучшую жизнь»[28].

Во-вторых, он говорит всегда о самом главном, на что сразу же откликается дух его собеседника — или радостно, или, наоборот, болезненно, пытаясь закрыться от этого главного. Все диалоги Сократа связаны с прояснением важнейших понятий и ценностей, без которых человек не может жить полноценно и осмысленно. Любовь и благо, справедливость и творчество, истина и ум, жизнь и смерть — об этом ведет беседы с согражданами великий афинянин. Он пытается прояснить смыслы этих коренных слов, которыми человек пользуется, не задумываясь, в своем повседневном бытии. Приоткрыть человеку его собственную духовную глубину, помочь ему самостоятельно прийти к важнейшим для себя выводам — это еще один урок мудрости, который дает Сократ окружающим. Отсюда и его знаменитый метод майевтики — «повивального» философского искусства, в буквальном смысле помогающего мудрости родиться. При этом ничего не навязывают человеку извне, насильственно и авторитарно, а лишь помогают или осознать собственные заблуждения, или, наоборот, понять то, что раньше таилось и медленно вызревало в бессознательных глубинах духа. «В моем повивальном искусстве, — говорит Сократ в платоновском диалоге “Теэтет”, — так же, как и у них [повивальных бабок — авт.], — отличие, пожалуй, лишь в том, что я принимаю у мужей, а не у жен и принимаю роды души, а не плоти. Самое же великое в нашем искусстве — то, что мы можем разными способами допытываться, рождает ли мысль юноши ложный призрак или же истинный и полноценный плод»[29].

Однако есть и третий важнейший момент, без чего Сократ не был бы эталоном мудрости. Как и все истинно великие люди, он не только других приобщает к высшим ценностям человеческого бытия (поэтому у него есть только один идейный враг — софисты, провозглашающие относительность истины и всяких ценностей), но и свою собственную жизнь строит в соответствии с этими ценностями, своей судьбой подтверждает то, о чем ведет диалог с согражданами на улицах родного города.

«Все свидетельства сходятся во мнении, что от природы он отличался страстностью… но все они в один восторженный голос заверяют, что ни один человек ни до, ни после него не выработал в себе такого самообладания, такого умения держать себя в узде, как Сократ… Его мужество, непоколебимое, спокойное, сознательное, и, вместе с тем, без рисовки… с такой силой действовало на воображение его современников»[30]. Поражала безусловность его нравственности, абсолютная твердость и полное отсутствие любых колебаний при моральном выборе. «Что в поступках Сократа поражает больше всего — это совершенное отсутствие драматических моментов, которые мы привыкли ожидать всякий раз, когда видим столкновение эгоистических интересов с требованиями долга или убеждений. Вы видите перед собой человека, для которого дилеммы не существуют со всеми их патетическими или сентиментальными аксессуарами. Сократ… не рефлексирует, не рассуждает, а просто… избирает путь, на который ему указывает совесть… Современное человечество, исковерканное своим историческим воспитанием с его уродливой обстановкой и ложными, больными идеалами, пожалуй, не в состоянии по достоинству оценить красоту этой простой и цельной натуры; но античному обществу, еще не дошедшему до духовного раздвоения и не видавшему красоты нигде, кроме как в здоровой и совершенной гармонии всех сил человеческого существа [выд. нами — авт.], личность Сократа должна была казаться высшим проявления божественного гения»[31].

Недаром, будучи приговоренным неправым судом к смерти и отказываясь бежать, он произносит знаменитую фразу: «От смерти уйти нетрудно, о мужи, а вот что гораздо труднее — уйти от нравственной порчи, потому что она идет скорее, чем смерть. И вот я, человек тихий и старый, настигнут тем, что идет тише, а мои обвинители, люди сильные и проворные, — тем, что идет проворнее, — нравственною порчей. И вот я, осужденный вами, ухожу на смерть, а они, осужденные истиною, уходят на зло и неправду»[32]. И до последнего момента Сократ остается верен себе. О чем он рассуждает пред самым уходом (диалог «Федон»), уже испив чашу с цикутой и чувствуя, как холодеют ноги? О самом важном, что только сейчас ему самому до конца раскрывается, — о бессмертии души и иллюзорности телесной смерти. Причем ему и здесь не изменяет светлый и мудрый юмор, когда он просит своего ученика Критона принести в жертву богу врачевания Асклепию петуха.

Можно без всяких натяжек утверждать, что Сократ — это не просто нравственная вершина античного мира (своеобразный дохристианский святой!), но живая совесть и мудрость всей последующей европейской культуры. Более того, личность и деяния Сократа, донесенные до нас его великим учеником Платоном, — тот оселок, на котором проверяются все последующие философы и создаваемые ими теории. Недаром Сократа так любит вся русская философская традиция, от Соловьева до Эрна и Лосева, и так ненавидят постмодернисты.

Для последних, по-видимому, невыносима софийность сократического духа. София — это нравственность и мудрость и, кроме того, рождающее и хранящее Женское Начало мироздания. Символично, что во всех платоновских диалогах Сократ выступает в роли учителя, и только в одном из них — в «Федре» — он повествует о собственном ученичестве, когда ему были приоткрыты глубинные тайны бытия. И характерно, что его учителем оказалась Диотима, женщина (если вспомнить подчиненное положение женщин в ту эпоху). Она рассказывает ему о любви, как о важнейшей форме связи всех мыслящих существ во вселенной[33], и о ее высшем типе — любви к мудрости. А также и о благе, как цели всех человеческих стремлений, и о потенциальном бессмертии души. В трех формах, как поучает Сократа Диотима, можно приобщиться к бессмертию. Во-первых, возможно телесное бессмертие, когда мы физически продолжаемся в наших детях и внуках, окружая их «рачительной любовью»[34]. Во-вторых, возможно достижение социального бессмертия, благодаря героическим делам, совершенным во благо людей. Но есть и высшая форма достижения бессмертия — бессмертие духовное, через развитие в себе высших духовных качеств и добродетелей. И в конце этого духовного восхождения человек может увидеть открывшимся внутренним взором вечно прекрасное и истинное Первоединство. «Неужели ты не понимаешь, — завершает свое наставление Сократу Диотима, — что, лишь созерцая прекрасное тем, чем его и надлежит созерцать, он [человек с открывшимся духовным зрением — авт.] сумеет родить не призраки добродетели, а добродетель истинную, потому что постигает он истину, а не призрак? А кто родил и вскормил истинную добродетель, тому достается в удел любовь богов, и если кто-либо из людей бывает бессмертен, то именно он»[35].

Это поучение Диотимы, как бы лично воплощающей Мировую Премудрость, получит впоследствии блестящее философское развитие у Платона в его знаменитом учении о всеоживляющей и всесвязующей Душе Мира (его поздний и наиболее загадочный диалог «Тимей») — посредницы между материей и духом; между земным и надземным, единым и множественным, личным и сверхличным измерениями мирового и индивидуального человеческого бытия. Платон воспримет от своего учителя Сократа дух софийной полноты и диалогической открытости и дополнит его мощным синтетическим метафизическим пафосом.

* * *

После смерти Сократа его ученики пошли каждый своим путем; многие основали собственные школы. Федон открыл школу в Элиде, Эвклид и Терпсион — в Мегаре. Аристипп обосновался в Сицилии при дворе тирана Дионисия; Антисфен — в окрестностях Афин в гимнасии Киносарга, откуда распространилась впоследствии философия киников; учеником его стал знаменитый Диоген. Ксенофонт переехал в Спарту, подружившись со спартанским царем, и писал там свои «Воспоминания» и исторические труды.

Но, конечно, одним из главных итогов жизненного пути Сократа стало то, что рядом с ним, под его влиянием, вырос Платон. Собственно говоря, не было бы Платона — не было бы, в каком-то смысле, и самого Сократа; то есть его не было бы для нас, для потомков. Никто другой, кроме Платона, не смог бы так ярко донести до нас облик учителя, и, скорее всего, имя Сократа стояло бы в общем ряду греческих философов того периода и было бы известно лишь специалистам.

Именно Платон своим гением не только высветил для нас удивительную личность Сократа, но и развил его идеи до уровня величайшей философской системы. Если еще вспомнить, что учеником Платона, в свою очередь, был Аристотель, то фактически надо признать, что всего несколько человек на тысячелетия определили ключевые направления развития европейской мысли, а значит, и европейской жизни. Воистину, сознание определяет бытие.

Итак, Платон, тяжело переживавший смерть Сократа, перебрался сначала в Мегару к Эвклиду, «…у которого на первых порах собрались ученики Сократа. Они хотели еще раз пережить вместе общее горе, прежде чем всем расстаться и разъехаться по разным городам, чтобы, может быть, больше никогда друг с другом не встретиться»[36]. После этого, согласно различным источникам, «Платон посетил Вавилон, изучая астрономию, и Ассирию, где приобщился великой мудрости магов. Некоторые утверждают, что он даже добрался до Финикии и Иудеи, собирая сведения о законах и религии их обитателей. Большинство сходятся на том, что Платон не мог миновать Египта, который поразил в свое время Солона и Геродота… Есть сведения, что Платон посетил Кирену, город, основанный в Северной Африке еще в VII веке до н.э. греками. Родом оттуда был Аристипп и знаменитый математик Феодор. Рассказывают, что Платон навестил там Феодора, брал у него уроки математики, как некогда это проделывал и сам Сократ»[37]. Через Феодора Платон сблизился с пифагорейцами, учение которых оказало на него большое влияние, о чем мы уже говорили.

Путешествия продолжались около десяти лет и закончились поездкой Платона в Сицилию, по приглашению тирана Дионисия Старшего, захватившего власть в Сиракузах. Инициатором этого приглашения стал Дион, брат жены Дионисия, умный, образованный молодой человек, интересовавшийся философией и питавший надежды на политические реформы, на превращение власти Дионисия хотя бы в просвещенную тиранию — путем «перевоспитания» Дионисия. Платон, возможно, вдохновленный недавним примером Перикла и всегда стремившийся к социальному служению, а не только к занятиям «чистой философией», — дал согласие на эту поездку, но потерпел неудачу. Более того, когда Платон отплыл на корабле спартанского посла из Сиракуз, Дионисий дал послу тайный приказ убить его или, в крайнем случае, продать в рабство, что тот и сделал. Платона выкупил на невольничьем рынке Аннекерид (по другим сведениям — Архит) и сразу же отпустил на свободу. Но в течение жизни Платон еще два раза предпринимал поездки в Сицилию, со все большей неохотой, но снова по настоятельнейшему приглашению Диона, теперь уже к Дионисию-младшему. Дион не оставлял попыток реализовать свой «золотой век» в Сицилии, но явно переоценил возможность «перевоспитания» уже полностью сложившегося характера и, главное, лишенного внутреннего импульса к самопознанию (психология тогда еще была в самом зачатке!). Последний раз поездка Платона была практически вынужденной: Дионисий-младший, фактически изгнавший Диона (ставшего другом Платона) и переставший выплачивать ему доходы с поместий, поставил условием «прощения» Диона приезд Платона в Сицилию (каковое условие он конечно же в итоге не исполнил).

Для нас сейчас может показаться странным, что сами тираны усиленно звали ко двору философа, но нельзя забывать, каким почетом пользовалась философия в Греции. Иметь при дворе знаменитого Платона, как бы мы сейчас сказали, было очень престижно. Да и вряд ли правильно оценивать поездки Платона как полностью неудачные. Мы часто забываем о множестве незримых «волн», далеко и неожиданно распространяющихся от каждого человеческого действия («нам не дано предугадать, как слово наше отзовется»). Ведь, во-первых, Платон беседовал не только с самими тиранами; его слушали с энтузиазмом и придворные, а «молодежь была просто зачарована Платоном»[38]. Во-вторых, сила его слова была так велика, что временами пробивала и панцирь правителей, но, к сожалению, ненадолго. И во всех случаях, эти беседы становились известными по всей Греции и будили мысль очень многих.

Но, конечно, главным «внешним» итогом жизни Платона стало создание знаменитой Академии. Еще после своей первой поездки он купил на северо-западной окраине Афин дом с садом, в котором основал свою школу, получившую название Академии по имени древнего героя Академа, «…которому эта земля была подарена якобы легендарным царем Тесеем»[39].

В Академии мы прежде всего видим преемственность греческой мысли. Главное внимание там уделялось математике и астрономии. «И в этом нельзя не увидеть воздействия почитаемых Платоном пифагорейцев. По их примеру занятия были двух типов: более общие, для широкого круга слушателей, и специальные, для узкого кружка посвященных в тайны философии. Занятия проходили по строгому распорядку… Платоновская Академия впервые в античности с успехом объединила в своих стенах разнообразные науки, большое количество слушателей, привела в систему и выработала строгие методы преподавания. Среди учеников Платона в Академии были даровитые люди, которые в дальнейшем не только с увлечением занимались философией, но и активной государственной деятельностью»[40]. Академия просуществовала почти тысячелетие и была закрыта только в 529 году нашей эры византийским императором Юстинианом как «рассадник» ложной языческой мудрости.

Конечно, жизнь Платона проходила не только в занятиях философией и преподаванием. Помимо попыток провести реформы в Сицилии, на родине он так или иначе был втянут в бурю политических событий, междоусобных войн, которые вспыхивали в Греции. Во время Коринфской войны он вступился за друга, полководца Хабрия, несправедливо обвинявшегося в измене. Но слава Платона была так велика, что его друга миновала чаша с цикутой[41].

«Умер Платон, по преданию, в день своего рождения, а значит, в день рождения Аполлона. Завещание его оказалось крайне скромным… Погребение Платона совершили в Академии. Роднее для него не было места»[42]. По свидетельству древних писателей, на гробнице философа были начертаны несколько надписей. Вот одна из них:

* * *

О величии и значении Платона для европейской и мировой культуры написано столько, что вряд ли здесь можно добавить что-то новое. Можно только солидаризоваться с известным высказыванием английского философа А.Н. Уайтхеда, что вся последующая европейская философия — это, в каком-то смысле, лишь комментарии к бессмертным платоновским диалогам. Поэтому мы отметим лишь его наиболее значимые и актуальные идеи.

Сейчас можно смело говорить о «платоническом ренессансе» в культуре. Этот ренессанс не первый — можно вспомнить новое «открытие» Платона в эпоху Возрождения, когда И. Кеплер вычислял законы движения планет солнечной системы, вписывая их орбиты в пять правильных фигур Платона; когда числовая пифагорейско-платоновская гармония вдохновляла Леонардо да Винчи на художественные открытия, а кардинала Николая Кузанского — на философские. Почему сегодня актуален Платон, основатель философского идеализма?

Во-первых, слово «идеализм» сегодня перестает быть ругательным. Сама наука — под напором новых открытий, переворачивающих наши представления о мире, — уже вынуждена признавать духовно-идеальные начала бытия. Ученые сталкиваются с необходимостью заново осмыслить и проинтерпретировать понятия «аттрактора» в синергетике, «вакуума» в физике; «целевой детерминации» в биологических науках, «смысла» в лингвистике, «информации» в целом ряде современных научных дисциплин и так далее. А с точки зрения классического материализма интерпретировать все это весьма трудно. Далее, уже можно считать экспериментально подтвержденным прямое влияние сознания человека на материальные объекты и процессы — на обмен веществ в растениях, на химический состав клеток человеческого тела и даже на структуры минералов.

Во-вторых, очень современным оказывается и платоновское понимание материи (особенно развитое им в позднем диалоге «Тимей»).

Платона трудно назвать чистым идеалистом, так как он всегда признавал материю, — как восприемницу идеальных структур и смыслов, — таким же неотъемлемым началом бытия, как и мир идей. Кстати, общефилософскую позицию Платона вернее всего было бы назвать «монодуализмом», если использовать точную терминологию русских философов Н.Я. Грота, С.Л. Франка и С.Н. Булгакова. Монодуализм означает, что в основе мира лежат два начала — дух и материя, но они неразрывно взаимосвязаны, нуждаются друг в друге для своего полноценного проявления. В сущности, в мире мы нигде не найдем ни бездуховной материи, ни внематериального духа.

В «Тимее» утверждается психофизическое понимание материи как материнского — рождающего, хранящего, живого и активного — лона Космоса, а не как мертвого вещества и поля, откуда — неизвестно, как и почему, если стоять на узко-материалистических позициях! — появляются жизнь и сознание. Последний взгляд господствовал в науке и философии двух последних веков, но он никогда не мог полностью вытеснить платоновское понимание. А в России рубежа XIX-XX веков оно начало развиваться на новом уровне в «метафизике всеединства». В ней утверждается наличие «тонкой», софийной первоматерии*, которая не видима «оплотянившемуся», по выражению П.А. Флоренского, земному глазу. Но она всегда открывалась внутреннему зрению подвижников всех мировых религий на определенном этапе духовного восхождения человека. Это этап, который позднее религиозные философы назвали «обожением», полным преображением человека — когда он не только достигает высочайшего личностного развития и нравственного совершенства, но и начинает буквально видеть, прозревать высшие законы бытия. (Кстати, только этим, похоже, и можно объяснить удивительные открытия древних о мире и человеке, к которым наука приходит только сейчас). И не случайно эти платоновские умозрительные идеи «тонкой», «софийной», «светоносной» первоматерии прошли через всю историю человеческой мысли и развивались и в наследии неоплатоников, и у христианских богословов западной и восточной церкви, и у светских философов и ученых более позднего времени, в частности, у Гете и у такого мыслителя, оказавшего огромное влияние на русскую философскую мысль, как Шеллинг**.

Одна из отличительных черт нынешней синтетической эпохи как раз и состоит в том, что эта софийная первоматерия (или Materia Prima в терминологии В.С. Соловьева*) начинает все более признаваться в науке и философии и отчасти становится доступной для научных экспериментов, особенно в области физики. Но для их строгой и глубокой теоретической интерпретации надо «не изобретать велосипед», а хотя бы отчасти встать в позицию учеников по отношению к древним философам и прежде всего именно к Платону.

В-третьих, сегодня по-новому читаются антропологические рассуждения Платона. В свете множества данных об особых «состояниях сознания» (переживаниях клинической смерти, реинкарнационных воспоминаниях и т.д.) уже нельзя пренебрежительно говорить о знаменитом платоновском учении о метемпсихозе — переселении души и ее посмертном существовании. Заметим, кстати, что после Платона эти идеи перевоплощения — обычные для Востока — разделяли не только язычники-неоплатоники и гностики, но и такие «правоверные» христианские мыслители, как Г. Лейбниц и Н.О. Лосский. Скорее, можно удивляться тому, как долго официальная наука ухитрялась не замечать парапсихологических феноменов, которые позднее совершенно серьезно обсуждали не только П.А. Флоренский и Н.О. Лосский, но даже Гегель в своей «Философии духа». И снова к близким идеям экспериментальным путем приходит современная наука, пробиваясь, с одной стороны, через все догматические отрицания, с другой — через невежественные профанации и вульгаризации.

И это заставляет вновь со всей серьезностью отнестись к психологическому наследию гения античности.

Но не менее важна и нравственная составляющая воззрений Платона. В своей концепции философов-правителей Платон утверждает естественную этическую человеческую иерархию. А это значит, что здоровым может быть названо только то общество, которое ориентируется именно на мудрецов и не стимулирует разрастание слоя «маргиналов» с патологическими и преступными наклонностями (как раковой опухоли), не позволяет поменять полюса высокого и низкого в культуре*. Как и на Востоке, нравственность у Платона связана с учением о перевоплощении: в мироздании правит космический закон нравственного воздаяния, и каждому суждено получить по заслугам: не в этом, так в высшем мире, не в этой жизни, так в последующей. Разве не изменилось бы мироотношение и поведение современного человека, если бы он признал неизбежный факт расплаты за все свои действия? А ведь слишком много оснований считать, что за этими представлениями (тысячелетних и поразительно схожих религиозно-философских традиций Запада и Востока!) стоит некая реальность. И не заблуждалась ли как раз самоуверенная европейская наука XVI-XX веков, пытавшаяся объяснить сущность человека исходя исключительно из его телесной организации и/или социальных условий его существования?

В-четвертых, как нельзя более современны идеи Платона о роли аристократического начала в государственно-правовом устройстве общества. В условиях кризиса современной демократии становится вполне понятной платоновская идея о том, что управлять государством должны его наиболее достойные и разумные члены, а не честолюбцы, случайно пробравшиеся на вершину власти, и не развращенные и одурманенные «массы». Сущность власти есть служение, а не господство, и Платон формулирует точный критерий, позволяющий отличать подлинного политика: хороший политик тот, у кого нет стремления властвовать, у кого есть другие, высшие и более важные для него ценности. Этому критерию как раз и отвечают, по его мнению, мудрецы-философы, основывающие свою власть на законах Космоса и на велении долга. Несомненно, здесь образы Перикла и его духовных сподвижников витали перед мысленным взором Платона. Самого Перикла и времен его правления великий греческий философ не застал, но многое слышал о нем от своего учителя Сократа.

С «нелегкой» руки Карла Поппера — одного из видных теоретиков европейского либерализма ХХ века — Платон был записан в идеологи тоталитаризма и чуть ли не в апологеты фашизма*. И во время самого Платона его утверждение «власти высших» вызвало ненависть многих — не только олигархов, которые были далеки от идеала правителя, но и многих представителей уже начавшей разлагаться греческой демократии. Однако сегодня, когда для нас уже очевидна разница между одурманенной массой и истинным обществом, просвещенным великими людьми и идеями и способным принимать сознательные решения, — политические идеи Платона выглядят единственно верными. А если учесть, что западные демократии начинают сами откровенно смещаться в сторону утонченных вариантов тоталитарных режимов**, — то и единственно спасительными. Никакие законы не спасут общество от произвола безнравственных политиков, но даже один порядочный человек способен радикально изменить ситуацию к лучшему. Так было во времена Перикла в Древней Греции, так было во времена Сергия Радонежского на Руси. Так будет и впредь. И недаром уже в ХХ веке такие разные западные философы, как Э. Фромм, Х. Ортега-и-Гассет, Ж. Маритен, и отечественные мыслители — Н.А. Бердяев, Л.П. Карсавин и Н.Н. Алексеев — говорили о необходимости дополнения демократических начал аристократическими.

Подытоживая, можно сказать: оригинальные идеи Платона (которые можно перечислять и перечислять) представляют собой не историческую, а непреходящую теоретическую ценность. Он не музейный экспонат, а наш живой современник.

И, наконец, подчеркнем, что Платон, как и Сократ, и Пифагор, — не только «теоретик»; он воздействовал не только своими идеями, но и всей своей личностью. Отношение к нему современников было неоднозначным, но «…его духовная мощь поражала воображение людей с неотразимой силой… Он был предметом всеобщего уважения, и когда в 360 году, как передают некоторые писатели, философ явился на Олимпийских празднествах, народ расступился перед ним, как перед национальным героем; все взоры обратились к нему, на него указывали пальцами — и атлеты на миг были забыты»[43].

При этом «духовная мощь» — отнюдь не образное выражение. Как и все великие учителя человечества, он сознательно и неуклонно растил свое «зерно духа», — то есть шел тем сложнейшим, трудным для современного понимания, но описанным практически во всех религиозных и духовных учениях путем внутренней эволюции человека, которую наши русские философы назвали «обожением». Среди незаконченных работ замечательного, но рано умершего русского философа В.Ф. Эрна есть труд «Верховное постижение Платона». Он посвящен анализу этой тонкой и деликатной темы — внутреннего духовного восхождения самого Платона (которое, по мнению Эрна, отражено в его знаменитом мифе о пещере, а также в диалогах «Федр» и «Пир»). Именно потому, что Платон сам прошел этот сложнейший путь внутреннего самопреобразования , он смог с такой тонкостью передать свои прозрения другим, задать мощнейший импульс на века и тысячелетия, «…подобно кубку, пенящемуся, переливающемуся через край, чудесно не убывающему»[44].

«Проходят века, рушатся тысячелетние царства, сменяются культуры и, как обветшавшие одежды, бросаются вон целые изжитые мировоззрения, а этот кубок продолжает эфирно струить свою бессмертную влагу…»[45].

Аристотель

Аристотель — величайший из учеников Платона и Сократа, возможно, самый универсальный ум во всей человеческой истории. Никому — ни до, ни после него, кроме разве что Авиценны, — не удалось внести такого огромного вклада в самые разные области культуры: в философию и политологию, физику и искусствоведение, логику и филологию. Он стал родоначальником целого ряда новых наук: зоологии, психологии, экономической науки, метеорологии. «В Древней Греции, — пишут А.Ф. Лосев и А.А. Тахо-Годи, — кажется, не было, мыслителя большего энциклопедического размаха, чем Аристотель… В своих зоологических трактатах Аристотель устанавливает и характеризует более 400 видов животных. Если взять его общественно-политические сочинения, то, оказывается, он описал 158 различных греческих и негреческих законодательств»[46].

Страсть к научным обобщениям и классификациям сочеталась в Стагирите (его родиной был город Стагира) с любовью к деталям и значимым частностям. Кажется, нет ничего в обществе и природе, что не привлекало бы его пытливый ум. Как замечают те же А.Ф. Лосев и А.А. Тахо-Годи, в своих научных трудах Аристотель «затрагивает вопросы о фазах Луны, о причинах вредности талого снега для питья, о том, почему хуже стирать белье в морской воде, почему белое вино меньше опьяняет, как солнечное тепло передается созревающим плодам, почему от стыда краснеют, а от страха бледнеют. Аристотель также интересовался проблемами предсказания погоды в связи с направлением ветра, поведением птиц и животных»[47]. Не устаешь поражаться кропотливости и въедливости его ума. При чтении, например, философских текстов Стагирита возникает стойкое чувство, что нет ни одного оттенка смысла и ни одного аргумента оппонентов, которые он обошел бы своим вниманием или не разобрал самым тщательным образом. В такой концептуальной педантичности и логической скрупулезности с ним позднее могут поспорить разве что Фома Аквинский с Кантом. Прав, по-видимому, наш выдающийся историк философии Г.Г. Майоров, заметивший, что именно с Аристотеля начинается отношение к философии не столько как к мудрости (софии), сколько как к строгому и доказательному научному знанию (эпистеме)[48].

Однако Аристотель был не только великим ученым, но и выдающимся ритором (он некоторое время учился у знаменитого ритора Афин Исократа), неплохим врачом; писал стихи и оставил для потомков незаурядные образцы эпистолярного жанра. Наконец, он был деятельным и умелым политиком, оказавшим немалое влияние на ключевые события той эпохи: жил при дворе македонского царя Филиппа и стал учителем его сына — великого Александра Македонского, связи с которым не порывал вплоть до смерти последнего. Оказывал он влияние и на политическую жизнь Афин, когда стоял во главе своей школы в Ликее (место в северо-восточной части Афин близ храма Аполлона Ликейского). Именно активные занятия реальной политикой в конце концов и привели Аристотеля к глубокому разочарованию и духовной раздвоенности.

Дело в том, что он одновременно и ощущал себя культурным греком, жителем свободного и демократичного полиса, и испытывал глубокую симпатию к мужественной Македонии, силясь примирить эти две диаметрально противоположные силы греческого мира. Но Александр Великий, в общем, не оправдал надежд учителя на добродетельное и просвещенное единоличное правление с безусловной верностью величию греческого духа*, — может быть, не успел оправдать, совсем рано уйдя из жизни. А столь любимый Аристотелем свободолюбивый и образованный греческий дух в лице родных Афин, увы, обнаружил поразительную историческую слепоту и политическую местечковость, тщетно пытаясь вернуть золотые времена перикловой свободы и величия. Сильная и централизованная политическая власть оказалась неразумной, а разум бесплодным и безвластным. Молчать же и бездействовать Аристотель не умел и не хотел. В результате после смерти Александра Македонского все закончилось обвинением Аристотеля, как некогда и Сократа, в нечестии — со стороны одного из афинских иерофантов (высших жрецов )**, вынужденной эмиграцией Стагирита из Афин на остров Эвбею и в конце концов безвременной смертью. Некоторые древние авторы говорят даже о самоубийстве затравленного Аристотеля.

В таком финале одного из самых великих греков есть нечто не только трагическое, но и символическое. Его жизненная и политическая надломленность в конце жизни отразила теоретическую двойственность и духовную надломленность самой аристотелевской философии. Он, с одной стороны, гениально продолжает дело своих учителей Сократа и Платона, превыше всего ценя нравственные добродетели и теоретический разум. Но, с другой стороны, — он решительно уклоняется в сторону от их общей линии, если только не идет прямо против них («Платон мне друг, но истина дороже»). Недаром уже столько веков обсуждается тема взаимоотношений платоновской и аристотелевской традиций в рамках мировой философии. И это касается не только философии, но и жизни двух гениальных мыслителей.

Для начала отметим, что Аристотель, в отличие от своих учителей, человек гораздо более земной и прагматичный. Биографы отмечают, что в молодости он был щеголем, а в зрелом возрасте — не чужд тщеславия. В отличие от Платона, а тем более Сократа, Стагирит никогда не испытывал материальной нужды и жил довольно роскошно, имея несколько домов в разных уголках Эллады. О его свойствах хозяина и добропорядочного семьянина свидетельствует дошедшее до нас завещание, где он обстоятельно прописывает, что и кому из родных отойдет после его смерти.

И вполне понятно, что в философском плане Аристотеля мало интересуют высшее измерение бытия и божественные глубины человеческого Я. Его взор обращен не к Небу, а к Земле. И недаром он всю жизнь воевал против платоновской теории идей, настаивая, что упорядочивающие материю идеи (или формы) не отделены от вещей, а бессмертная душа не может существовать отдельно от тела, а уж тем более перевоплощаться. Поэтому нет и никакого личного бессмертия, разве что наш активный творческий ум (высшая часть разумной души человека) может продолжить безличное существование в Божественном Уме.

Обыкновенно говорят об огромном влиянии Аристотеля на всю последующую христианскую мысль, особенно на истолкование Бога в христианском богословии. При этом часто не обращают внимания на то, что у Аристотеля исключительно силен элемент антропологизма, то есть желание интерпретировать Божество по своему человеческому образу и подобию*. В сущности, вся европейская антрополатрия (культ человекобожия, а не богочеловечества), набирающая силу с эпохи Возрождения, начинается именно с Аристотеля. По его мнению, для познающего интеллекта нет никаких границ, поэтому мы можем рассуждать о Боге, как о любом объекте и любом человеке**. В этом Аристотель — мыслитель сугубо интеллектуальный, отдающий безусловный приоритет логике и обоснованию знания. А там, где логики явно недостаточно (сфера опытных наук, этика и политика) — то аргументам здравого смысла и чувственному опыту. По большому счету Аристотелю чужды не только платоновский и сократовский дар умозрения, но и диалектический Разум (в его высоком и синтетическом смысле). Он — воплощение мощнейшего философского рассудка и не случайно стал основоположником классической формальной логики.

Показательно, что в зрелый период Аристотель пишет трактаты, а не диалоги и в основном читает ученикам лекции, а не ведет с ними равноправный диалог (как его учитель Платон, отличавшийся исключительной терпимостью к мнениям своих учеников — того же Аристотеля, в первую очередь)*. Словом, в творческом наследии Стагирита много выдающихся научных достижений, бездна тонкого и глубокого ума, но минимум подлинной мудрости и ровным счетом никаких духовных прозрений. Везде — лишь разумная мера и логика. Все в мире у него «параллельно и перпендикулярно», и каждая вещь стремится занять в нем свое предустановленное, раз и навсегда заданное место.

Аристотель, воистину, великий энциклопедист, у него широкий и вместе с тем проницательный научный взгляд, но ему не хватает того, собственно духовного, измерения бытия и духовной простоты, которые поверх интеллекта дают полноту и цельность как теоретическому мировоззрению, так и жизненному пути философа. И недаром величественное теоретическое наследие Аристотеля лишено внутренней стройности. Нет у него, как мы уже сказали, и интуитивного понимания вечной Тайны бытия, никогда не познаваемого до конца, как скажет впоследствии П.А. Флоренский в работе «Общечеловеческие корни идеализма»[49].

Стагирит фактически закладывает семена будущего активно-преобразовательного — воистину, естествоиспытательного — отношения к природе. В этом и его сила, и одновременно — его однобокость, одномерность. Вектор, который он на тысячелетия задал европейской мысли и цивилизации, позднее обернулся для нее утерей живой связи с миром, безудержным культом научно-технического прогресса и глобальными кризисами. Общий дух Европы после эпохи Возрождения будет преимущественно аристотелевским, а не платоновским*.

Конечно, все эти критические замечания не могут умалить величайших заслуг Аристотеля перед мировой наукой и культурой. Такое пристальное внимание к земному миру и к чувственно-телесному бытию человека должно было проявиться и утвердиться, как вторая, необходимая, «земная» грань синтетического познания бытия. Интеллектуальный энциклопедизм Аристотеля позднее вдохновит и направит многих выдающихся деятелей мировой и европейской мысли. К ее самым выдающимся представителям (чуть ли не философским реинкарнациям Стагирита) можно отнести араба Ибн Рушда, Фому Аквинского, Гегеля.

К сожалению, далеко не все, кто развивал аристотелевские идеи, стояли на высоте этих выдающихся философов. Односторонность его подхода, перенятая многими другими не особенно талантливыми последователями и неизбежно доведенная до своего — вот уж истинно по-аристотелевски! — «логического завершения», была одной из важнейших причин последующих надломов и расколов европейской цивилизации. Поэтому некоторые современные исследователи прямо возлагают вину за этот раскол, за сегодняшние духовные и социальные кризисы на Аристотеля. Справедливо ли это? В некотором смысле, думается, да. И это еще раз подтверждает огромную и даже определяющую роль идей, а также фундаментальную роль личности в истории. Но по справедливости эту вину с великим Стагиритом должны делить и те, кто довел его мысль до «логического конца»: ведь они точно такие же «личности в истории».

И параллельно этому двойственному развитию аристотелевской линии, будет утверждаться и развиваться линия софийной цельности и синтетичности, начатая Сократом и Платоном. Она включит достижения Аристотеля, но в ней научное познание мира будет основано на духовной вертикали и иерархии, на признании высших и безусловных ценностей. Таким путем универсального духовного синтеза, при всех их частных различиях, пойдут Плотин и Авиценна, Николай Кузанский и М. Пселл, Лейбниц и Шеллинг, П. Тейяр де Шарден и М. Шелер и многие другие великие мыслители. Эту европейскую софийную эстафету подхватит потом русская философия рубежа XIX-XX веков. Так пройдет через последующие века главный духовный импульс, данный греческой мыслью всей последующей мировой культуре. И первой его влияние воспримет великая Индия.

Примечания

Источник: А.В. Иванов, И.В. Фотиева, М.Ю. Шишин. Скрижали метаистории: творцы и ступени духовно-экологической цивилизации. — Барнаул: Изд-во АлтГТУ им. И.И. Ползунова; Изд-во Фонда «Алтай-21 век», 2006. – 640 с.